Айна Циритис родилась в Амуро-Балтийске 1 января 1934 года. В 1956 году окончила Благовещенский педагогический институт. С 1958 года работала в Юбилейненской средней школе учителем русского языка и литературы. В 1965 году пришла в редакцию газеты «Коммунистический труд», где трудилась корректором до 1983 года. Большая часть её жизни была связана с газетой.

Коллеги говорили, что Айна Петровна была добрым, милым, интеллигентным человеком. А уж если что-то касалось правописания, то на тот момент в городе она была одним из самых грамотных специалистов. А в газетном деле – корректор почти главный человек.

Несмотря на то что из-за болезни, перенесенной в детстве, Айна Петровна с трудом передвигалась, она никогда не жаловалась на судьбу даже самым близким. (вступление)

Мысли вслух

Благодаря Валентине Сороколетовой в редакцию «ЗВ» попали воспоминания Эрны Лакстигал, в которых она рассказывает о своей сестре Айне. Вот что говорит Валентина Ивановна:

– В рукописи Эрна Петровна торопилась кратко, почти стенографически написать о большой семье. Поэтому, наверное, будут интересны некоторые мои мысли. Мне довелось видеть счастье материнства Айны Петровны: какими глазами она смотрела на своего любимого сына и как много читала ему «правильных» книг и это был взаиможеланный ритуал. Она была очень добра к сыну, может, это и есть слепая любовь матери, последствия которой так завуалированно отмечает Эрна Петровна.

И ещё следует сказать о «хуторе». Так близкие друзья семьи называли дом Айны Петровны, где они вместе с Эрной Петровной на небольшом участке земли выращивали невиданные диковины, а потом делали заготовки и угощали много-многочисленных друзей, которые собирались на хуторе и просиживали за шутками, песнями, стихами до утра. И ни у кого не только не возникало чувство неловкости за увечье Айны Петровны, но напротив – её добрейшие глаза были своеобразным пропуском в этот уголок искренности, искусства, высоких нравственных отношений! Достаток был скромный, но не все имеющие большой достаток были вхожи в этот храм, потому что фальшь и прочие пороки здесь были неуместны.

Знакомьтесь – моя сестрёночка

Айночка родилась в Амуро-Балтийске, в школе, 30 декабря 1933 года. А записали в сельсовете 1 января 1934 года.

Нас привели знакомиться с нею. Она спала, завернутая в пеленку, а папа говорил: «Знакомьтесь, вот ваша сестреночка». Эдгар стучал кулачком о кулачок и кричал: «Не зовите сестренкой – зовите братишкой!»

Самая младшая в семье, самая любимая. Папа не спускал её с рук. Любимое её занятие было – платки, платья, полотенца натягивать на голову, причем затылок всегда оставался голым. Это она собиралась идти в магазин за пряниками.

Как-то, девятимесячная, она сосала мамину грудь. Мильда Каулин вдруг сказала: «Ай-яй-яй, такая большая девочка и титю сосет». Ая серьезно посмотрела на неё, спрятала мамину грудь, застегнула ей кофточку и больше к груди не прикоснулась.

Ей исполнилось, наверное, годика три. Было воскресенье, поздняя весна или раннее лето. Мы еще сходили с ней в баню. А ночью она заболела. Полиомиелит. Полная недвижимость. Папа сделал деревянное корытце, оббил изнутри клеенкой. Так сделал ванну. В обыкновенной её купать нельзя было, так как ванна была коротка. Разводили соль в воде, на простынке опускали Айночку в эту «ванну». Папа собирался везти её на лечение к специалистам. А тут и папы не стало, и помощи ждать было неоткуда.

Солнышко

Как-то Ая очнулась от тяжелой болезни. Как радовался папа: «Солнышко наше улыбнулось!». И заиграл на скрипке. Играл и плакал. Он часто называл её Солнышком. Её излюбленная поза в детстве: сложит ручки ладошками вместе, зажмет между коленок и сидит. Кто-нибудь подойдет, спросит: «Как дела, Айночка?». Медленно повернет головку, посмотрит снизу вверх, улыбнется в ответ: «Помаленьку!».

Она никогда не кричала, не плакала, как плачут все дети. Просто сидела молча, и из её глаз катились крупные слезы. Так она молча плакала, сидя за печкой на хуторе, когда очень хотелось есть.

Каково было маме? Уж пусть бы лучше кричала, скандалила… А тут эти детские глаза… и молчаливые слезы. Сердце бы отдала… Сердце бы отдала, а кусочка хлеба не могла дать. (И какая радость была, когда приносила корочки из Овсянки).

В первом классе Ая училась на I лесопункте. Мама укладывала на санки мешочек с картошкой, Ая впрягалась и везла поклажу за десять километров одна. А с её силами и здоровьем надо было ровно день, чтобы добраться до лесопункта.

Один год училась в АмуроБалтийске. Жила вместе со мной в школе. Остальные классы (с пятого по десятый) – в Овсянке. Окончила Благовещенский педагогический институт. Три года преподавала в школе литературу. Потом стала работать корректором.

Это была мамина подружка и правая рука. И характер у неё унаследовала. Каждую минутку, когда выдавалась возможность, она была с мамой. Даже если для этого надо было пройти пешком из Заречной или Овсянки в Амуро-Балтийск. Это была единая душа. И теперь они тоже рядом.

Любила дарить нам всем подарки. Не всегда для этого была возможность. Так она сдала кровь и на полученные деньги накупила всем подарков. Узнала я это случайно совсем от чужих людей, а она не нашла нужным даже сообщить об этом.

Как-то Ая говорила, что самое трудное – покидать кладбище, похоронив знакомого или близкого человека. Так тяжело оставлять в одиночестве того, кто так недавно был вместе со всеми. Обычно близится вечер, холодно. Тихо. И оставляешь его совсем-совсем одного… Потом уже только приходишь в гости.

Не такая, как все?

В те годы (в Амуро-Балтийске и Овсянке) она, похоже, не ощущала так тяжело свою болезнь. Мама обычно не делала ей никаких скидок и говорила: «Айночка! Сбегай(!) верни коров». И она «бежала» медленными шажками, и отворачивала коров от совхозного поля.

Она играла в спектаклях. Все годы учебы в Овсянке пела в школьном хоре. Первый год учебы в институте ушел на знакомство с однокурсниками и Благовещенском. А вот на втором курсе, когда все поголовно влюблялись и вечерами убегали на танцы и свидания, она оставалась совсем одна в общежитии. Вот тогда она остро почувствовала, что она не такая, как все. Боже, как она горько плакала!

Помню, один раз в Благовещенске я уже ночью бросилась к хирургу с просьбой сделать операцию. Ответили мне общими обтекаемыми фразами.

Окончив институт, она легла на операцию в Зее. Взялся Борис Евгеньевич Смирнов. Он сделал операцию, сделал всё, что было в его силах.

Являлись, наверное, и черные мысли. Ведь была молодая. Хотелось и побегать, и потанцевать. А возможности не было. Мама ей говорила: «Ты радуйся: на своих ножках ходишь. Ни в чьей помощи не нуждаешься. А сколько людей на земле, которые даже двигаться не могут».

До последнего своего дня, до 18 декабря 1990 года, она не обращалась ни к чьей помощи. Зато скольким помогла сама, скольких поддержала.

Столько трудного и горького было в её жизни. Можно было озлобиться, возненавидеть весь свет, проклясть всё. А она молчала, терпела, старалась делать только добро. Когда поминали её, друзья говорили, что это был такой человек, который не только не сказал ни о ком плохого слова, но даже не подумал ни о ком плохо.

Вот и всё

У Аи уже ни на грамм не оставалось жизненной силы, и свалить её могло самое легкое недомогание. Достаточно было дуновения ветерка, чтобы свеча погасла.

Последние 30 лет – без отпусков и выходных (разве редкие два-три дня в году, когда она ездила к маме на могилку) – и ни единого часа без напряжения. Нелегким было и супружество. И бесконечные дом, огород, обеды, посуда, стирка. И все успевала она одна, больной человек. И всегда обед был вовремя, и посуда помыта. Каких это стоило ей трудов. А ночью, когда бы чуть пораньше лечь отдохнуть, – работал телевизор «до и после полуночи». А она с её деликатностью утверждала, что ну ничуть не мешает, и мы верили или старались уверить себя, что это именно так, а уж он-то никак не способствовал сну. А еще тревожные ночи, когда не все были дома. Все это верно и постоянно сжигало жизненные клеточки. Лечь отдохнуть днем? Не позволяла себе, даже когда была уже тяжело больная. Сидела за печкой на табуреточке.

Жизненные силы поддерживала искусственно лимонником, кофе и папиросами. Но уже и их не хватало. А мы не щадили её. Вот и угасла её жизнь, как свечка на ветру. Последние её слова были: «Вот и все».

Эрна Лакстигал.

Фото из архивов

Валентины СОРОКОЛЕТОВОЙ

и краеведческого музея.

Из воспоминаний коллег:

«Почти двадцать лет отдала нашей газете Айна Циритис. Она была корректором высочайшей квалификации, непререкаемым авторитетом для всех сотрудников. Если возникал между нами лингвистический спор, в арбитры приглашали Айну Петровну, и ее мнение уже никем не оспаривалось.

Человек большой внутренней культуры, она была предельно внимательна к людям, и каждый в ее присутствии невольно становился лучше.

Мы учились у Айны Петровны ее истовому отношению к работе и многим человеческим качествам – такту, сдержанности, приветливости – тому, что почти утрачено нами в этой суровой жизни.

Айна Циритис останется в нашей памяти Человеком с большой буквы.

Редакция газеты “Коммунистический труд”».